и отпустил. Пускай, думаю, идет, ищет. Иван и спрашивает: «Слушай, дружка, а вечером, когда нам домой ехать, кобыла придет за нами или нет?» Ох-хи-хи,— заливается Эпишке.
Из выхлопной трубы трактора забили клочки дыма, Кемирчек включил фары, два желтых глаза. Сбавил обороты. Высунулся из кабины:
— Поехали!
Сунер схватился за ручки крышки ящика. В свете фар пыль летит косым скользящим облаком, густеет, и все вокруг меркнет, исчезает. Остается только тяжелый запах пыли.
Сунер хочет посмотреть, не забило ли какой семяпровод. Не видать ни зги. Приходится все делать на ощупь. Теперь, если ямка или камень какие окажутся, в этой темени их не углядишь тоже...
Трактор дотягивает до конца загона и разворачивается. Сунер приноровился было отдышаться, но трактор оскшовился.
— Не вижу! Ничего не вижу! — сквозь тарахтенье двигателя доносится голос Кемирчека.
— Вот чертов ветер! — сплевывает с досады Бёксе.— Теперь со спины тянет. Где же Кемирчеку увидеть след? Пойду поводырем.
Он спрыгивает с подножки, выходит на свет, впереди трактора, долго ходит, разглядывая землю, и, махнув рукой, движется по следу.
Течет ли в землю зерно, или, может, давным-давно позабивало вес семяпроводы,