рассветом. И никакой надежды, что прояснится. Может быть, весеннее солнце поднимется повыше и пробив промозглую сырую пелену, тогда и снегу растаять недолго.
Кляня все на свете и втайне веря, что погода наладится, Калап и Тукпаш молча ехали верхами позади отары.
Овцы недавно вышли из загона, грязные от навозной жижи, промокшие от дождя. Шерсть прилипла к спинам, и кажутся овечки маленькими, щуплыми. У суягных отвислые, распирающие бока животы. Посмотришь на них — жалость берет: голова да живот...
— Вот проклятое ненастье! — бьет в сердцах Калап концом чумбура коня.—И никому не пожалуешься. Что за Алтай! Что за куда—алтайский бог, если он существует. Разве не видит, не слышит, не жалеет пас? Точно: бога нет! Паше счастье, Тукпаш, что овцы еще в силе. Тощие и воду с шерсти не стряхнут. Холод их проймет, тогда болезни пойдут, падеж начнется. А сегодня нам все равно достанется. В непогоду у овец голод сильнее. Поиграем мы с отарой в кошки-мышки!..
Тукпаш сгорбился в седле, молчит. Поверх телогрейки он надел запасной плащ Калапа и боится шевельнуться, чтобы плащ не промок. Все равно где-то есть дырочка — время от времени по спине бежит холодная струйка воды. Калапа тоже